Согласно докладу американского Совета по международным отношениям (CFR), Пекин с 2022 года применяет изменённую методологию расчёта платёжного баланса, которая систематически занижает профицит текущего счёта. По оценкам CFR, после корректировки на искажения, связанные с Ирландией и дефицитом инвестиционных доходов, реальный профицит Китая по товарам и услугам примерно вдвое превышает показатели еврозоны и достигает $750 млрд. Эти данные расходятся с официальной статистикой, используемой Международным валютным фондом (МВФ) и Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), где европейский профицит выглядит более значительным относительно ВВП.

В Вашингтоне и Брюсселе на этом фоне усиливаются обвинения в избыточных производственных мощностях Китая, особенно в «зелёной» энергетике и автомобилестроении, которые, как утверждается, ведут к деиндустриализации западных экономик. Китайские экономисты, в частности Хуан Ипин, декан Национальной школы развития Пекинского университета и советник Народного банка Китая, отвергают такую трактовку. По их мнению, проблема не в китайском «перепроизводстве», а в структурной неспособности остального мира адаптироваться к shifts в глобальной экономике. Они указывают, что профицит текущего счёта КНР сократился с почти 10% ВВП в 2007 году до 3,7% в последние годы, а конкурентоспособность китайских компаний объясняется эффективностью и инновациями, а не нечестными практиками.

Асимметрию фиксируют и официальные данные из Южной Азии. Министр торговли Бангладеш сообщил парламенту, что в 2024–25 финансовом году дефицит страны в торговле с Китаем достиг $17,9 млрд — крупнейший показатель среди всех партнёров, при импорте $18,6 млрд и экспорте лишь $694 млн. Для Дакки это часть более широкой проблемы: общий торговый дефицит Бангладеш превысил $24 млрд, и правительство форсирует переговоры о соглашениях о свободной торговле с ЕС, Китаем и Индией, а также о получении статуса GSP+ после выхода из категории наименее развитых стран в 2026 году.

Параллельно с тарифными спорами итальянские аналитики, изучающие стратегическую конкуренцию, описывают превращение китайской модной индустрии в инструмент «когнитивной войны». По их оценкам, после вступления в ВТО в 2001 году Китай системно осваивал нематериальные активы западных люксовых брендов — от инжиниринга желания до управления символами, — создавая собственную инфраструктуру дизайна, образования и недель моды. Сегодня, как утверждается, алгоритмизированная fast fashion и цифровые платформы, действуя одновременно как каналы сбыта и среды социального взаимодействия, позволяют Пекину влиять на эстетические стандарты и потребительское поведение глобальной молодёжи, причём это влияние воспринимается как деполитизированный коммерческий процесс.

Таким образом, дискуссия о торговом дисбалансе выходит за рамки тарифов и квот. В Пекине настаивают, что Запад сам создал уязвимость, перенеся производство в Азию и не адаптировав регулирование к цифровым платформам. В Вашингтоне и Брюсселе, напротив, готовятся пересматривать правила глобальной торговли и уже вводят защитные пошлины. МВФ и ОЭСР, по мнению CFR, должны пересмотреть методологию оценки китайского профицита, используя скользящие четырёхквартальные суммы вместо годовых данных. Ожидается, что вопрос будет поднят на ближайших консультациях в рамках «Большой двадцатки», а Бангладеш и другие развивающиеся страны продолжат переговоры о преференциальных торговых соглашениях, стремясь снизить критическую зависимость от одного поставщика.