Кабинет министров ОАЭ резолюцией № 106 от 2026 года установил минимальный возраст для владения аккаунтами в социальных сетях на уровне 15 лет. Согласно заявлению министра по делам семьи Саны бинт Мухаммед Сухейль, порог выбран на основе исследований когнитивного развития: к 15 годам формирование рационального мышления и префронтальной коры почти завершается, и до этого возраста бесконтрольное использование платформ способно нанести вред. Операторам соцсетей даётся 12 месяцев на внедрение систем проверки возраста — цифрового государственного удостоверения, сканирования документов с биометрией или ИИ-оценки по лицу. Регулятор электросвязи (TDRA) предупредил, что к невыполнившим требования платформам применят административные санкции вплоть до частичной или полной блокировки на территории страны.

Одновременно австралийский опыт демонстрирует, что законодательный запрет сам по себе не гарантирует результата. Принятый в 2025 году Закон о минимальном возрасте для соцсетей, по данным The New York Times, не привёл к заметному сокращению присутствия подростков в онлайне: около 70% родителей, чьи дети имели аккаунты до запрета, сообщили, что те сохранили доступ. По оценкам экспертов, опрошенных Forbes, деактивация миллионов учётных записей лишь разрушила существовавшие родительские барьеры — встроенные инструменты Apple и Google, позволявшие контролировать экранное время и установку приложений. Подростки, лучше родителей разбирающиеся в технологиях, быстро нашли обходные пути, включая маскировку возраста, что, по мнению ряда австралийских аналитиков, могло усугубить ситуацию, оставив детей без прежнего надзора.

Мексика, как заявила президент Клаудия Шейнбаум, намерена запустить широкое общественное обсуждение регулирования использования несовершеннолетними искусственного интеллекта и соцсетей после чемпионата мира по футболу в июле. К дискуссии привлекут врачей, конгрессменов, СМИ и родителей. Власти страны ссылаются на глобальную обеспокоенность влиянием экранного времени на психическое здоровье подростков — от нарушений сна до роста тревожности. При этом в Мехико подчёркивают, что регулирование не должно превращаться в цензуру, и признают риск ухода детей в менее контролируемые сегменты интернета при чрезмерно жёстких ограничениях.

Медицинское сообщество, на данные которого опираются и в ОАЭ, и в Австралии, фиксирует нейробиологическую основу уязвимости: дофаминовая система подростков остро реагирует на «цифровое зеркало» лайков и комментариев, а алгоритмы платформ, по выражению профессора образовательной нейронауки из CQUniversity Кена Парнелла, работают как «игровой автомат», формируя зависимость. В Эмиратах этот аргумент подкреплён тревогой силовых ведомств: полиция Абу-Даби и Дубая фиксируют использование соцсетей и игровых платформ наркотрафикантами для вербовки молодёжи, а кампания «Едины в искоренении угрозы» предупреждает, что даже однократное употребление способно запустить каскад необратимых последствий. В то же время дубайская полиция подчёркивает, что случаи наркомании среди студентов остаются единичными и не отражают системного тренда.

Досье находится в активной фазе: платформы в ОАЭ должны завершить внедрение верификации к середине 2027 года, в Мексике общественные слушания стартуют после июля, а в Канберре, несмотря на провал первого года действия закона, обсуждается ужесточение мер. Глобальный спор между защитой детства и цифровыми свободами переходит в практическую плоскость, где ключевым становится не столько факт запрета, сколько технологическая реализуемость контроля.