В Джидде сирийская певица Асала, едва успев поздороваться с залом, призналась: «Сегодня я впервые пою этот мавваль и, честно говоря, не почувствовала себя в нём султаншей». Зал взорвался смехом, и вечер сразу превратился в доверительную беседу. Ещё до выхода на сцену Асала назвала Джидду «невестой» и пообещала вечер, который останется в памяти надолго. Когда она появилась в платье цвета светлой морской волны от ливанского дизайнера Николаса Джебрана, поклонники тут же окрестили её «Золушкой Джидды». С первых нот «Шукран» люди подхватывали каждую строчку, и к финальному спонтанному танцу певицы зал уже жил как одно целое.

Но эта ночь в Саудовской Аравии — лишь один эпизод того, что происходит сейчас на мировых сценах. Почти одновременно в Медельине чилийский дирижёр Паоло Бортоламеолли заступил на пост Artistic Partner местного филармонического оркестра Filarmed. В интервью он говорил, казалось бы, о другом — о миссии оркестров «трогать человеческую нить» и доказывать свою нужность здесь и сейчас. Однако его слова рифмуются с джиддинским признанием: «Сегодня я впервые… не почувствовала себя в нём султаншей». И там, и там — поиск живого контакта, боязнь потерять нить, связывающую музыканта со слушателем. Бортоламеолли как раз готовился дирижировать бесплатным концертом в Боготе, где в программе — Дебюсси, Бернстайн и концерт для флейты француза Жана Франсе. Вход свободный до заполнения зала, и в этом тоже читается желание оркестра шагнуть за пределы привычной публики.

Та же логика — заново услышать знакомые партитуры — лежит в основе проекта «Шехерезада», который в эти дни представил Национальный оркестр ОАЭ на сцене культурного центра в Абу-Даби. По заказу коллектива композитор Камаль Ахмед Мустафа написал сочинение, где темы Римского-Корсакова перекрашены в лады арабского оркестра. «Мы не просто играем музыку, — объяснял дирижёр Ахмед Фарадж, — мы должны понимать драматургию и персонажей, которые за ней стоят». Оказывается, и сто тридцать лет спустя «Тысяча и одна ночь» способна звучать свежо, если дать слово восточным инструментам.

А в Сан-Паулу режиссёр Фелипе Ирш пошёл ещё дальше: в его спектакле «Orkhestra Phántasma» главными героями стали забытые звуки пустующего дома, где он вырос и где теперь живёт лишь память о матери, страдающей болезнью Альцгеймера. Стук половиц, гул труб, тишина — всё это превращается в оркестр призраков, который задаёт вопрос: что остаётся от нас, когда слова уходят? Здесь, как и в Абу-Даби, музыка пытается удержать ускользающую нить — только материалом служат не восточные лады, а шумы повседневности.

Тем временем в дубайском Coca-Cola Arena египетская певица Ангхам завершала свой вечер. Публика, заполнившая зал, без перерыва подпевала всем хитам — от «Яритк фахемни» до «Тиджи нсиб». Ангхам называла местную публику опорой своей карьеры, и когда голоса тысяч людей сливались с её голосом, становилось ясно: все эти вечера — в Джидде, Боготе, Абу-Даби, Сан-Паулу — были частями одного большого разговора о том, что живое искусство не сдаётся. Оно по-прежнему ищет язык, который будет понятен без перевода, — и, кажется, находит его в самом простом: в смехе, в танце, в песне, которую подхватывает весь зал.